В лунном свете Мейтленд различал костяное лицо черепа, оно было едва ли не в шести дюймах от его шеи. Он чувствовал холодное прикосновение к горлу. Череп двигался.

Тут до Мейтленда дошел весь ужас происходящего, он попытался проснуться, пока не поздно, хотел закричать — но не издал ни звука. Его горло было перехвачено щелкающими зубами — зубами, которые впились со всей силой живых человеческих челюстей.

Череп рвал яремную вену Мейтленда со свирепой жадностью. Послышался стон, всхлип. И все стихло.

Удобно устроившись на бездыханной груди Мейтленда, череп как бы отдыхал от своих трудов.

Лунный свет падал на мертвую голову и делал заметной одну любопытную деталь. Эта деталь была совсем незначительной, но каким-то образом соответствовала обстоятельствам.

Восседавший на груди только что убитого им человека, череп маркиза де Сада уже нельзя было назвать бесстрастным, лишенным выражения. Теперь на его костяном лице утвердилась определенная, явно «садистская», улыбка.